Неточные совпадения
Еще падет обвинение на автора
со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними
делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут
со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и
подымут вдруг крики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом?
Потихоньку побежал он,
поднявши заступ вверх, как будто бы хотел им попотчевать кабана, затесавшегося на баштан, и остановился перед могилкою. Свечка погасла, на могиле лежал камень, заросший травою. «Этот камень нужно
поднять!» — подумал дед и начал обкапывать его
со всех сторон. Велик проклятый камень! вот, однако ж, упершись крепко ногами в землю, пихнул он его с могилы. «Гу!» — пошло по долине. «Туда тебе и дорога! Теперь живее пойдет
дело».
Между тем погода начала хмуриться, небо опять заволокло тучами. Резкие порывы ветра
подымали снег с земли. Воздух был наполнен снежной пылью, по реке кружились вихри. В одних местах ветром совершенно сдуло снег
со льда, в других, наоборот, намело большие сугробы. За
день все сильно прозябли. Наша одежда износилась и уже не защищала от холода.
Со страхом и с верой, с надеждой и с любовью слушай, непорочная
дева, мое пречистое слово живое: в тайну проникай, знамя Божье
поднимай, душу духу отдавай!
И когда я, к концу 1864 года попав в тиски, поручил ему главное ведение
дела со всеми его дрязгами, хлопотами и неприятностями, чтобы иметь свободу для моей литературной работы, он сделался моим"alter ego", и в общих чертах его чисто редакционная деятельность не вредила журналу, но и не могла его особенно
поднимать, а в деловом смысле он умел только держаться кое-как на поверхности, не имея сам ни денежных средств, ни личного кредита, ни связей в деловых сферах.
Что такое, в самом
деле, литературная известность? Золя в своих воспоминаниях, рассуждая об этом предмете, рисует юмористическую картинку: однажды его, уже «всемирно известного писателя», один из почитателей просил сделать ему честь быть свидетелем
со стороны невесты на бракосочетании его дочери.
Дело происходило в небольшой деревенской коммуне близ Парижа. Записывая свидетелей, мэр, местный торговец, услышав фамилию Золя,
поднял голову от своей книги и с большим интересом спросил...
И когда пришел настоящий час, стало у молодой купецкой дочери, красавицы писаной, сердце болеть и щемить, ровно стало что-нибудь
подымать ее, и смотрит она то и
дело на часы отцовские, аглицкие, немецкие, — а все рано ей пускаться в дальний путь; а сестры с ней разговаривают, о том о сем расспрашивают, позадерживают; однако сердце ее не вытерпело: простилась дочь меньшая, любимая, красавица писаная,
со честным купцом, батюшкой родимыим, приняла от него благословение родительское, простилась с сестрами старшими, любезными,
со прислугою верною, челядью дворовою и, не дождавшись единой минуточки до часа урочного, надела золот перстень на правый мизинец и очутилась во дворце белокаменном, во палатах высокиих зверя лесного, чуда морского, и, дивуючись, что он ее не встречает, закричала она громким голосом: «Где же ты мой добрый господин, мой верный друг?
Он ей был не лишний: она в самом
деле зябла, но вдруг чуть только всколыхнулась дверная портьера и вошедшая девушка произнесла: «Генрих Иваныч», Бодростина сейчас же вскочила, велела просить того, о ком было доложено, и пошла по комнате, высоко
подняв голову,
со взглядом ободряющей и смущающей ласки.
Был уже конец марта.
Со дня на
день надо было ждать оттепели, а путь нам предстоял еще длинный. Продовольствие наше тоже быстро иссякало. Надо было торопиться. Мучимый этими сомнениями, я почти всю ночь не спал и поэтому, как только появились первые признаки рассвета,
поднял на ноги всех своих спутников.
Затаив дыхание, вся охваченная волнением, Васса проделывала
со своим блюдцем и лицом то же самое. То есть сначала водила своим детским пальчиком под
дном блюдца, затем
поднимала костлявую ручонку и на своем собственном птичьем лице производила такие же движения, что и Паланя.
Чем дальше шло
дело — тем тяжелей и обидней было ему видеть себя лишним среди спокойно-уверенных в своей силе людей, готовых
поднять для него несколько десятков тысяч пудов
со дна реки. Ему хотелось, чтоб их постигла неудача, чтобы все они сконфузились пред ним, в голове его мелькала злая мысль...
И щуки, и окуни, и головли, и плотва, и гольцы, — даже лещей-лежебоков из тины
со дна поднимали!
Заводи, заливы, полои, непременно поросшие травою, — вот любимое местопребывание линей; их надобно удить непременно
со дна, если оно чисто; в противном случае надобно удить на весу и на несколько удочек; они берут тихо и верно: по большей части наплавок без малейшего сотрясения, неприметно для глаз, плывет с своего места в какую-нибудь сторону, даже нередко пятится к берегу — это линь; он взял в рот крючок с насадкой и тихо с ним удаляется; вы хватаете удилище, подсекаете, и жало крючка пронзает какую-нибудь часть его мягкого, тесного, как бы распухшего внутри, рта; линь упирается головой вниз,
поднимает хвост кверху и в таком положении двигается очень медленно по тинистому
дну, и то, если вы станете тащить; в противном случае он способен пролежать камнем несколько времени на одном и том же месте.
При этом вопросе свинцовый нос Подачкина побелел; матушка его необыкновенно дрогнула плечами и затрясла головой, как марионетка, которую сильно дернули за пружину. Этот вопрос
поднял всю нечисть
со дна их душ.
При самом начале этого разговора, как только Глеб сказал, что ожидает
со дня на
день какого-то гореванья, и особенно после того, как объяснил он свое намерение относительно Гришки, в чертах Вани произошла разительная перемена; он
поднял голову и устремил тревожно-беспокойный взгляд на отца, который во все время беседы сидел к нему боком.
Поднимая и опуская свой страшный топор, он принимал картинные позы и всякий раз
со свирепым выражением издавал звук «гек!», и я боялся, как бы в самом
деле он не отрубил кому-нибудь голову или руку.
День ясный, в окно солнце смотрит, и сидит Антоний весь в его лучах. Вдруг одна неожиданная мною мысль
подняла голову, как змея, и ужалила сердце моё — взныл я весь; словно обожжённый, вскочил
со стула, смотрю на монаха. Он тоже привстал; вижу — берёт
со стола нож, играет им и спрашивает...
В 1800-х годах, в те времена, когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей
со стеклышками, ни либеральных философов-женщин, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, — в те наивные времена, когда из Москвы, выезжая в Петербург в повозке или карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, — когда в длинные осенние вечера нагорали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были еще молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и из другого угла комнаты бросались
поднимать нечаянно и не нечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные
дела выниманием билетиков, когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, — в наивные времена масонских лож, мартинистов, тугендбунда, во времена Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиных, — в губернском городе К. был съезд помещиков, и кончались дворянские выборы.
Иван. Молчите вы… птица! Яков, судьба моя и всей семьи моей зависит от тысячи двухсот рублей… пусть будет ровно тысяча!.. Ты мягкий, не глупый человек, Яков; сегодня решается вопрос о моём назначении — Лещ поехал дать этому
делу решительный толчок… Как только меня назначат, мне сейчас же понадобятся деньги! Я ухожу, оставляя тебя лицом к лицу с твоею совестью, брат мой! (
Подняв голову, уходит. Яков
со страхом смотрит ему вслед, Любовь усмехается.)
Но сестра его встала, сняла
со стены сааз и отдала ему; тогда он
поднял глаза к небу и сотворил такую молитву: «О! всемогущий Аллах! если я должен достигнуть до желаемой цели, то моя семиструнная сааз будет так же стройна, как в тот
день, когда я в последний раз играл на ней».
― Да вы ― вы, ― сказала она, с восторгом произнося это слово вы, ― другое
дело. Добрее, великодушнее, лучше вас я не знаю человека, и не может быть. Ежели бы вас не было тогда, да и теперь, я не знаю, чтò бы было
со мною, потому что… ― Слезы вдруг полились ей в глаза; она повернулась,
подняла ноты к глазам, запела и пошла опять ходить по зале.